«Нация садистов и рабов»: текст бывшего заключённого из Карелии

Этот текст о ситуации в колонии ФКУ ИК-7 Республики Карелия написал бывший заключенный. Мы не раскрываем его имя из соображений безопасности.

 

В заключении я сам провел почти 10 лет – если точнее, девять лет и восемь месяцев. Большую часть срока — в колонии ИК-7, куда попал Ильдар Дадин. Я освободился 7 сентября 2016 года, за три дня до приезда в колонию Дадина. Начальником в это время был Коссиев Сергей Леонидович. Сейчас он – майор внутренней службы.

 

Я могу сказать, что поведение администрации этого учреждения направлено на подавление воли заключенных. На это направлено всё, начиная от лишения бытовых мелочей, вроде туалетной бумаги, и заканчивая применением физической силы.

 

Всех, кто прибывает, сразу же отправляют в штрафной изолятор. Там есть помещение, которое охранники называют «этапным» — якобы, туда по законы должны помещать вновь прибывших. Но на самом деле такого закона нет. На самом деле это помещение штрафного изолятора, так называемого «карцера», куда отправляют заключенных за провинности.

 

Вновь прибывшие заключенные проходят там первичный осмотр. Их переодевают в лагерную одежду. Ведут в душ, в котором никогда нет тёплой воды. Забирают все вещи, привезенные с собой, включая гигиенические принадлежности.

 

Достоверный, известный факт для тех, кто находился там: сразу же по прибытии в это учреждение начинается избиение на территории штрафного изолятора. Причём избиение это производят как сотрудники, так и заключенные изолятора, которые сотрудничают с администрацией учреждения. Их у нас называют «активистами», это как бы синоним слова «коллаборационисты».

 

Происходит это так: набегает куча сотрудников, и внезапно, без разговоров, подбегают и начинают кто пинать, кто ломать, кто крутить. Это избиение людей, которые не могут сопротивляться. Продолжается оно так долго, как хотят сотрудники, под настроение. В среднем – около двадцати минут для «общей массы» заключенных. А начальство в это время находятся в кабинете, наблюдая, как всё это происходит, из окна, потому что всё это делается на улице.

 

Сейчас ситуация немного изменилась, потому что камер больше стало. Ориентировочно, с 2011 года их стали устанавливать. Раньше вообще никакого контроля не было.

 

Когда я находился в третьем отряде, на участке строгого режима, я заметил, что везде есть камеры, за исключением коридора. Коридор – небольшой, примерно девять квадратных метров. Там тоже происходили избиения.

 

Одним из наиболее жестоких садистов был сотрудник по имени Заблоцкий Владимир Иванович. Несмотря на участие в пытках, никакой кары не понёс – наоборот, всё у него хорошо. Получает грамоты, медали. По весне на повышение пошел – перевели в колонию №1, в Надвоицах, на должность заместителя начальника учреждения.

 

Если кто-то во время избиений высказывает недовольство, возмущается – с ним «работают» дальше по отдельной программе. Этого конкретного недовольного могут быть и 15 дней, и месяц, и дольше, в зависимости от того, насколько быстро он потеряет волю к сопротивлению.

 

Избивают таких строптивых заключенных в штрафном изоляторе. Туда отправляют не в наказание за нарушения, а просто так. Я сам попадал в штрафной изолятор, и удивлялся, что туда могут посадить, даже не поясняя тебе ничего.

 

Если по закону — они должны составить акт, зафиксировать совершенное заключенным нарушение. Но в большинстве случае никаких нарушений нет. В штрафной изолятор отправляют по прихоти начальника колонии, Сергея Коссиева. Я последний раз находился в ШИЗО в июле этого года.

Отправляют, например, туда на 15 суток. То есть, просто берут за шиворот и закрывают в одиночке, без документов, без объяснений. На пересменке утром и вечером, когда меняется дежурство, новая смена начинает заключенного избивать.

 

Если точнее, это происходит обычно в восемь утра и в восемь вечера, поскольку смена у сотрудников колонии длится 12 часов.

 

Насилие применяется системно. Не просто к одному или двум заключенным, а ко всем без исключения, кто находится в штрафном изоляторе.

 

На пересменке ты должен выйти из камеры и сделать доклад: назвать имя, фамилию, номер статьи, по которой осужден, дату выхода на свободу. Ты выходишь, подбегают сотрудники и начинают тебя бить. Стараются так, чтобы синяков не оставалось – то есть, пол лицу лупить не будут.

 

Самая распространенная пытка – это «ставить на растяжку». Означает – на шпагат. Сначала у тебя ноги стоят на ширине плеч, ты стоишь лицом к стене, руки прижаты к стене. Они берут тебя за ноги и начинают их раздвигать, давят на плечи. Если на воле не занимался гимнастикой — а мало кто занимался — это очень больно. Натурально, рвутся связки в паховой области.

 

Как правило, смена состоит из восьми или десяти человек. Из них вычесть дежурного и ответственного, получается человек шесть. Из этих шестерых кто-то тебя «растягивает», а остальные бьют по бокам, по печени, по почкам.

 

Повторюсь, это всё делается так, чтобы не было следов.

 

У них есть специальные средства: надевают на голову зимнюю шапку, набирают воду в пластиковые бутылки и начинают этими бутылками бить по голове. И эффективно, и синяков не оставляет. Сотрясение мозга, может быть, и есть, но снаружи-то его не видно, а медицинская часть никаких побоев фиксировать не будет.

 

И, разумеется, на видеозаписывающие устройства такие экзекуции не фиксируются.

 

Вообще, у сотрудников колонии на груди есть видеорегистратор. Но он висит, как бесполезное украшение. Обычно он выключен. Сотрудники колонии ссылаются на то, что памяти в нем всего лишь на 10-15 минут, и потому не получается, чтобы он был постоянно включен. Не знаю, правду ли они говорят.

 

Но на деле выходит хитрая штука.

 

Охранники включают регистратор и выводят тебя из камеры. Потом – выключили. И начинают свои мытарства. Потом опять машинку включают, и закидывают тебя, измученного, в камеру. Вроде бы всё по закону.

 

Но они на видео начало показали, конец показали, а что в промежутке – как избивают – оно остается «за кадром».

 

Могут подвешивать за решетку: руки заводятся за спину, надеваются наручники сзади, и за них человека подвешивают. В таком состоянии больше пяти минут – это всё. Это адские боли. Я не знаю, как объяснить, насколько это мучительно. Чтобы не было слышно криков, они музыку громко включает.

 

 

В ШИЗО перед каждой пересменкой включают. Причем песни выбираются специфические, «ментовские». Это тоже своеобразный способ подавления человека. Тебе включили, например, одну пластинку, и она крутится без конца. А когда тебя пытают, то музыка включается настолько громко, чтобы ты не смог ее переорать. Чтобы именно твой крик душить этой музыкой.

 

В штрафном изоляторе много камер, и по закону не положено, чтобы там сидели заключенные поодиночке. В одиночках зэки, во-первых, не могут общаться. Во-вторых, нет свидетелей избиений. В-третьих, в одиночке человек сходит с ума. Даже и сами сотрудники говорят: «Ты насидишься до того, что будешь с букашками разговаривать».

 

В отряде живешь – то же самое, что в изоляторе: ты должен подчиняться, не иметь своего мнения, быть очень послушным. Ты должен работать, причем работать бесплатно. Не для кого же не секрет, что там не платят денег, а работают сутками. В Сегеже – несколько рабочих объектов: свинарник, камнеобработка, деревообработка, участок швейного производства, котельная, баня, столовая.

 

Формально оформляется как «сдельщина» — приезжает, например, чиновник приезжает, договаривается с начальником оформить заказ на обработку камня. Завозит свой материал, свои инструменты и оформляет оплату 90 рублей в месяц. Сколько на самом деле оплачивает, не понятно, но по ведомости эти деньги не проходят.

 

Есть категория заключенных, которые тоже участвуют в избиениях и издевательствах над товарищами по несчастью. Это — так называемый актив.

До 2010 года такая организация – «тюремный актив» — была прописана в законодательстве. Вроде как «лучшие из худших», которые помогают наводить порядок в исправительных учреждениях.

 

В 2010 году она была упразднена. То есть, по закону сейчас запрещено заключенным иметь какие-то властные полномочия и получать задания администрации. Но негласно – всё сохранилось. «Активисты» вместо сотрудников выполняют различные работы, и, разумеется, также незаконные поручения.

 

А доказать это практически невозможно.

 

Есть специальные люди, которые приезжают с проверкой. Но проверки эти – не внезапные, они согласовываются за несколько дней. И эти несколько дней администрация колонии может спрятать тех, у кого синяки от побоев. Спрятать могут в санчасть или в ШИЗО, а иногда просто закрывают в чьем-нибудь кабинете.

 

Или — подчистить пробелы в документах. Администрация учреждения имеет право использовать спецсредства: то есть, когда осужденный буйно себя ведет, они могут применить дубинку, чтобы «усмирить». Поэтому если следы на заключенном остались, потом задним числом состряпают акт: якобы ты был буйный и к тебе применили спецсредства.

 

А если кто-то жалуется, ему не верят: ведь садисты эти – при погонах, с медалями. А он кто – уголовник! А жалуется не так много народу, процентов пять. Понятно, ведь каждому дорога жизнь, каждому дорога свобода. Хочется заработать поощрение, пораньше выйти, вот они и начинают сотрудничать с администрацией. Закрывают глаза на происходящее.

 

А тем, кто идёт в актив – вообще обещают условно-досрочное освобождение. Они и соглашаются топить других, чтобы самим получше было.

В «активисты» идут в основном те, кто сидит за педофилию и изнасилования. Наверное, у них уже просто есть садистские наклонности, а администрация это поощряет.

 

Избиения происходят с ведома и с полного одобрения начальника колонии. Я вообще его знаю с 2007 года, с того периода, когда у него началась карьера: младший лейтенант, оперуполномоченный следственного изолятора №2 города Сегежа. До этого он был кинологом.

 

Он не обращает никакого внимания на законы, для него никаких законов просто не существует. Я это увидел, когда ещё он был оперативником.

Он — хитрый, лживый, никогда не держит своё слово. Например, мог заключить договор с осужденным по поводу мелкого нарушения: мол, ты сознаешься, а мы тебя простим, даю «слово офицера». Человек признавал что-то, и потом по всей строгости его наказывали.

 

В общении с заключенными он сам неоднократно говорил: я тут, мол, и царь, и Бог. Любит вечером прийти в камеру и поглумиться над зэками. Говорит: «Я вас могу наказать, я вас могу опустить, могу вообще убить. Всё, что угодно, могу». И вот может долго говорить на эту тему.

 

Надо просто не отвечать, потому что если ты начнёшь пререкаться или спорить, то опять начнутся очередные унижения. Причем прямо там же начнутся, с его участием.

 

Я знаю человека, которого вчетвером избивали Коссиев этот, начальник учреждения, заместитель начальника Бывшев Андрей Владимирович, старший оперативник Заблоцкий Владимир Иванович и начальник участка строгого режима Дрозд Андрей Петрович. Вчетвером в кабинете его избивали.

 

Бывшев сейчас занимает должность начальника следственного изолятора города Сегежа. Тоже на повышение ушел, как Заболоцкий. Дрозд – это вообще садист, ему хлеба не давай, лишь бы поиздеваться над кем-то.

 

В других колониях региона происходит то же самое. При этом, в Карелии еще не осуждено ни одного представителя ФСИН.

 

Я за этот срок был в ИК-1, в Надвоицах, года полтора. В ИК-9 был года полтора. То есть, я начинал сидеть срок на ИК-9, потом был переведен в ИК-1, потом в ИК-7. Семь лет я провел в ИК-7, не выезжая.

 

Есть нормальные люди, адекватные, но им не достигнуть карьерного роста. Карьерный рост там – только для садистов, которые унижают зэков, убивают, пытаются как-то выделиться.

 

Я встречал нормальных сотрудников: начальники отряда, инспектора, нижний чин. Они сами всё понимают. И говорят: «Я — пылинка в этой системе, я вынужден себя так вести». Некоторые не выдерживают: поработают год-полтора и увольняются.

 

Как правило, они не имеют представления о системе, куда устраиваются на работу. Считают, что система исполнения наказаний – это такие бравые парни, которые охраняют опасных преступников. А на деле – трусы, избивающие безоружных. Кому-то это нравится, кто-то начинает выкладываться на все сто процентов. Кто-то, наоборот, не понимает и уходит.

 

Мне бы хотелось, чтобы дело о пытках довели до расследования. Чтобы была экспертиза, чтобы все сотрудники колонии прошли полиграф, чтобы прошли переаттестацию. Я свои слова готов подтвердить на полиграфической экспертизе, потому что мне уже нечего скрывать, я не боюсь.