Дело Татьяны Гавриловой

В пятницу, 13-го, меня привезли в ФКУ ИК-2. 13.07.2007 года. Распределение было с поселка Потьмы. Когда по этапу я шла, меня не кормили, били. Когда меня привезли на Потьму, распределение произошло 13 июля 2007 года.

У нас на территории республики Мордовия три женских учреждения. Меня повезли в ФКУ ИК-2 одну, остальных распределили в ФКУ ИК-13, в ФКУ ИК-14. В ИК-2 сразу уже меня встретили и пояснили, что «мы тебя уже давно ждали». Естественно, я поняла, что ждали не просто так.

Сразу же поместили меня в комнату обыска. Обыскивать мои вещи не стали, что самое поразительное, хотя я предлагала всячески, пожалуйста, смотрите, сумку проверьте, вы обязаны проверить. Начали рвать мои документы.

Я хотела обжаловать приговор, а когда перенаправляешь документы в суд, суд отправляет вам ответ: вы должны были приложить то-то. А они начали рвать документы мои. Естественно, я с этим не была согласна, потому что каждый имеет право обжаловать решение суда. Они сказали, что «здесь нет прав, решаем мы». Дали понять, что пойду в ШИЗО за то, что препятствовала обыску.

Дальше меня направили в отдел безопасности. Это был большой кабинет, они все сидели вместе. Сразу же меня когда туда привели, посередине по центру сидел такой огромный мужчина. Тогда я не знала, кто он такой. Погоны у него были – майора.

Никто из них не представился, они потребовали мне представиться, говорили, что я веду себя нагло, вызывающе, что я тварь, всячески стали меня оскорблять, унижать. Ты, мол, пойдешь в ШИЗО, мы все знаем.

Меня это поразило, я им объяснила, что рвали мои документы, не имели права рвать, потому что я буду обжаловать приговор. Они говорят: «Здесь мы будем решать, что вы будете обжаловать, что нет».

Дальше сотрудник колонии Кемяев Вячеслав Александрович  положил мне целую стопочку – расписывайся.

Я говорю: «Дайте ознакомиться, я не буду же подписывать не глядя».

Он говорит: «Нет, не дам. Расписывайся так».

Естественно, я отказалась расписываться. Кемяев взял дубинку, сказал: «Пойдем со мной, мы сейчас быстренько все решим». Завел меня в комнату, я даже не знала, что это за комната. И закрыл дверь. Меня это поразило, естественно, почему он закрыл дверь и один зашел с дубинкой. Меня поразило, что диван там стоял, и атмосфера такая  была, что, в общем, не для работы.

Он потребовал, чтоб я все-таки подписывала документы. Я ему пояснила, что подписывать я ничего не буду.

Кемяев ударил меня два раза. Из уха у меня кровь потекла сразу же. Потому что чувствительный удар был. Я ему сказала, что у меня и так все сломано, я и так себя плохо чувствую, я буду защищаться, потому что вы меня просто убьете.

Он, естественно, засмеялся, потому что у меня вес был 47 кг, я бледная приехала, замученная, избитая. Все знали, что у меня ребра были сломаны (флюорографию делали на Потьме, и доктор сказал мне о том, что сломаны ребра). В общем, он стал смеяться: я маленькая, и он чуть ли не под 100 кг.

Замахнулся, а я его через плечо бросила: прием есть такой борцовский, я борьбой занималась раньше. Он упал на диван. Я понимала, что против этого медведя у меня всего секунда для того, чтобы защитить себя, свою жизнь, чтобы он меня не грохнул. Я быстренько на него накинулась тут же, ногой его за шею, мы на пол, на полу у нас борьба, он стал орать: «Помогите».

Прибежали сотрудники, прибежали осужденные, которые там работали – актив. Все, кто мог, вбежали туда, пытались разнять нас. Меня били по голове, вторую ногу мою вытягивали, а я чувствительность боли потеряла. Сколько они меня били, толпа целая, кто как мог. И он в это время рукой свободной молотил меня. И душил меня: «Отпускай, тварь». Разнять не получилось, потому что у меня произошла судорога ноги, просто свело ногу. Естественно, он заорал: «Вон отсюда, ничего вы не можете».

Он попросил: «Отпусти меня». Я сказала ему: «Я отпущу вас, но только меня не убивайте». Он пообещал мне, что все будет нормально. Я его отпустила. Он сел на диван, я  тоже сажусь рядышком на этот диван. Он вскакивает: «Ты куда, сволочь, ты совсем охренела, села рядом!». Я говорю: «Тоже устала. Можно я присяду?» – «Да ты, тварь, ты представляешь, что мы с тобой сделаем. Ты не жилец!»

Естественно, я была в шоке, потому что он обещал, что меня не будет трогать. Когда он меня молотил по голове, я видела, что в кабинете была статуэтка призовая, мне ничего не стоило в руку взять эту статуэтку, и ему по башке прямо этой статуэткой. Но я все-таки перетерпела, я боялась, что его убью. В общем, еще как-то пыталась соображать, в то время, как им было совершенно плевать на меня, останусь я живой или нет.

Меня закрыли в клетку, все ходили мимо этой клетки, называли меня тварью, каждый из них угрожал, в туалет меня не пускали, есть тоже не давали. Затем сказали отвести меня на склад, получить вещи.

Меня повела сотрудник колонии Белова Юлия Владимировна. Привели меня на склад, выдали мне вещи. Пишут «три простыни», дают две простыни. Выдали размер на женщину 54-56, то есть намного больше, я из них выпадала. Ботинки 42 размера. Я им объясняю, у меня 38 размер, они мне отвечают, что типа перешьешь.

Я говорю, что не буду расписываться, вы написали три простыни, а даете две простыни. Вещи не подходят, как я их надену сразу? Вы требуете, чтобы нарушения режима не было, но как я их надену, если они с меня слетят целиком? Я не беру эти вещи, чтобы вы на меня не записывали эти вещи.

Там еще другие нюансы были: что положено выдать, они мне не выдали, это целый набор, майка, ночнушка, — потому что, мол, «в ШИЗО, ей ничего не потребуется». В общем, похоронили меня уже.

Сотрудники колони потребовали, чтобы я голая шла до камеры, и чтобы крестик я отдельно сняла. Естественно, крестик нательный, я говорю, я не сниму ни при каких условиях. Я старалась держаться изо всех сил, не упасть мне. Всю силу воли собрала себя, чтобы достойно до конца дойти.

В общем, они говорят: сейчас все равно придут, ты знаешь, что с тобой будет сегодня. Они вызвали начальника колонии. Я не знала, что это начальник колонии. Пришел такой здоровенный мужик, еще здоровее, чем Кемяев. Высокий. Говорит, типа, давайте эту тварь в восьмую камеру. Ну, это я тварь.

Я говорю: «А чего это вы меня обзываете опять тварью?»

А они ему жалуются, что я нательный крест не сняла… Этот нательный крест на них, как на бесов действовал, прямо прицепились к этому нательному кресту.

Я говорю: «Не богохульствуйте, я крест не сниму. Тем более, мне сказали, что убивать придут меня сегодня».

Он: «Сорвите с нее этот крест».

Я говорю: «Не дам его сорвать».

Он: «Так, это, тварь… Давайте ей вещи, пусть одевает форму, ну это платье сраное форменное».

Причем, самое интересное, они мне дали рваное  это платье. Потом писали рапорт, что я его порвала. А они там все рваные были, потом их чинили, потому что люди спали в этих платьях и так далее. Не было же сменной одежды. Соответственно, оно рвется.

Дали мне это платье, я пошла к восьмой камере, и он сзади на меня, этот здоровенный мужик. Я не знала, что он начальник колонии, я посмотрела, звание подполковника у него было. Он на меня — кулаком здоровенным по голове, по темечку. У меня все потерялось, мой организм просто физически не должен был выдержать. Видимо, меня спасло то, что я спортом занималась в детстве и до самой тюрьмы, я уже тогда кандидатом в мастера спорта была. Он на меня с кулаками набросился сзади, и я развернулась и… Самооборона у меня пошла.

Естественно, начали они орать: «Начальника колонии бьют». И все. Я остановилась. Как начальника колонии? Я говорю, вы сами виноваты, вы на меня напали, вы меня сейчас убьете. И он на меня с кулаками — дальше бить и везде, и в грудь, у меня вся грудь черная была. Я не сопротивлялась, потому что я понимала, что по тюремным понятиям на начальника колонии вообще нельзя нападать. Во всей России видимо один был такой случай, когда женщина в целях самообороны в один день накатила начальнику отдела безопасности и начальнику колонии.

Он начала меня дальше бить, потом приказал приковать меня наручниками. Меня приковали наручниками к батарее приковали так, что выломали руки,  ужасная боль была, затянули так, что все руки черные были. Он сказал сильнее сделать, чтобы я мучилась. И оставили меня так. Мне приходилось терпеть. Вздох — это боль была. Я уже дышать не могла, но я все равно терпела.

После того, как Поршин ушел, практически сразу прибежал спецназ ФСИН — сразу в бронежилетах, в масках, с дубинками. Меня это поразило. Я говорю: «Я в наручниках прикована, не позорьтесь. Вы бойцы ОМОНа Российской Федерации, и я – женщина, прикованная наручниками».

И все. Я «отъехала». Один на скамейку прыгнул, второй — по башке ногой дал мне.

Так получилось, что до этого я отправила жалобу <уполномоченному по правам человека в РФ> Лукину, и поневоле им пришлось меня вывозить в больницу. Я видела заявление, оно было написано не моей рукой, о том, что я даю согласие на лечение в психиатрическом отделении. Почерк не мой и роспись не моя. Ну, тут тебя никто не спрашивает. В общем, пригласили ко мне психиатра, которая постояла возле моей решетки, ни слова не сказав, хотя она же видела, что я вся побитая.

Прошло 32 дня. Никто мне не оказывал  медицинскую помощь. Вы заметьте, 32 дня я страдала, мочилась в туалете с кровью. Не спала ни день, ни ночь. У меня поднялась огромная температура, я вообще не могла спать, у меня страшно все болело, ноги, голова, внутренние органы болели. Я понимала, что я умираю.

Пришел ответ, что меня направляют в больницу в связи с ухудшенным состоянием здоровья. Я раньше уже больная была, у меня проблемы были со здоровьем, которые тоже создали. Я должна была быть в больнице, но никак не в ШИЗО. Они были поражены. От Лукина пришла жалоба, что исполнение взять на контроль.

Никто не хотел отправлять меня в таком состоянии в этот госпиталь… Потребовали от меня, чтобы я написала соглашение, я его не написала, они за меня подделали. 14 августа 2007 года отправили меня в ЛПУ-21. Естественно, вещей у меня никаких не было, сами понимаете. Они все отобрали у меня. Все, что даже положено, зубную щетку. Мне создали условия, чтобы я зависела от всего, даже от воздуха. Держали как свинью, как крысу в яме держат.

Через 2 месяца, я еще не долечилась, меня заказали обратно. Мне уже пояснили, что будут бить.  Предупредили сотрудники УФСИН России по республике Мордовия ЛПУ-21.

Самое интересное, что начальник учреждения разрешил мне отправить все жалобы. Я только не знала, как мне писать их, у меня голова падала, с трудом писала эту жалобу. Я исписала жалобу за жалобой везде: в следственный комитет, и в местный и в Москву. Начальник колонии ЛПУ-21разрешил все это отправить. Потому что они были в шоке, в каком состоянии меня привезли.

Меня привезли 05.10.2007 года обратно в ФКУ ИК-2. Тут же заявили о том, что «ты идешь в ШИЗО». Посадили меня в клетку. Опять же начались все эти унижения, что «ты такая сякая тварь, накатала жалобы на нас», и так далее. Естественно, ни туалета, не кормили. Подошла медицинский работник, бывший гинеколог. Даже не стала проверять, как я себя чувствую. Сказала, что «содержаться в ШИЗО может», хотя я приехала недолеченная. И Кемяев подошел: «Помнишь, чего я тебе обещал?». Они ждали начальника колонии, потом меня к начальнику колонии отвели.

Начальник сидел и смеялся: «Ты кому надумала писать жалобы? Генеральному прокурору Чайке Юрию Яковлевичу?» Его, типа, скоро скинут.

Я говорю: «С чего вы взяли, что его скинут? Я вот считаю, что он еще вот лет десять будет рулить вместе с Путиным. А то и двадцать. Команда».

Смеялся над тем, что я не туда отправила жалобы. Их самих, мол, выкидывают. Я свою позицию высказала.

Он: «Ты в ШИЗО идешь. Оттуда никогда не выйдешь. Чего обещал, то и будет».

Ну, что я могу сказать? На меня надели наручники. Вывернули мне руки, все это, как положено. Назад руки, наручники натянули. Повели, мужиков вызвали, чтобы, не дай Бог, самообороны не было. Естественно, близко он ко мне не подходил. Уже не пытался меня ударить. Понимал, что получит сдачи. Меня отвели обратно, в клетку, потом в ШИЗО.

В ШИЗО холодно было, и та форма не соответствовала погоде… В общем, я замерзла до смерти, так как еще болела, температура еще выше поднялась. Таблеток мне не давали. То есть, все, я очень плохо себя чувствовала, вообще падала. И у меня воду отключили, сказали отключить воду.

Я говорю: «Дайте то хоть глоток воды мне. Я пить хочу. Я вообще умру же без воды…».

Начальник колонии сказал еду мне урезать. Хотя мне нельзя было еду урезать по медицинским показаниям. У меня должно быть усиленное питание. Мне дистрофию поставили. В общем, чтобы я подыхала, не радовалась жизни. Мне пришлось вырвать раковину, чтобы хоть глоток ну как-то получить…

Я не помню ни одного дня, чтобы людей не били. В отрядах точно так же. На промзоне тоже били. Все эти годы людей избивали. И, бывало, целыми отрядами били, заводили в штаб, кто терял сознание, поливали водой, выносили. То есть, постоянные побои. Медицинской помощи не было. Многие умерли из-за того, что, как раз, не было медицинской помощи. Это ВИЧ-инфицированные, они не смогли получать свою терапию. И их списали всех по состоянию здоровья. Какие бы они не были, они тоже люди, они отбывали свой срок, имели право на медпомощь.

 

ЖАЛОБА ТАТЬЯНЫ ГАВРИЛОВОЙ — 21 марта 2011 года.

1 2 3 4 5

 


ОТКАЗ ПО ЖАЛОБЕ ТАТЬЯНЫ ГАВРИЛОВОЙ от 21 марта 2011 года.

8 9 10

 

 

 



ЖАЛОБА ТАТЬЯНЫ ГАВРИЛОВОЙ — 2016 ГОД.

1 2 3 4 5 6 7


ПОКАЗАНИЯ СВИДЕТЕЛЯ КУЗНЕЦОВОЙ

куз1-1


ОТВЕТ ИЗ УСБ ФСИН

фсин


ОТВЕТ ИЗ СЛЕДСТВЕННОГО КОМИТЕТА

ответ ск-1 ответ ск-2 ответ ск-3


Ответ из ПРОКУРАТУРЫ.

прок-1 прок-2


ГАВРИЛОВА _ ОТКАЗЫ