В Сахаровском Центре прошла пресс-конференция, посвященная ситуации с пытками в ИК-7

Лев Пономарев: Пресс-конференция подготовлена группой организаций — движением «За права человека», «Мемориал», «Гражданское содействие», общественной организацией «Солидарность» и гражданскими активистами. И, конечно, нам помогала Анастасия Зотова, которая сейчас с нами, жена Ильдара Дадина. Пресс-конференция посвящена, как ни странно, не судьбе Ильдара Дадина, не событиям, которые развивались вокруг него, потому что было много очень информации об этом.

Мы постарались собрать свидетелей того, что там происходит в ИК-7. Рядом со мной находятся родственники заключенных, которые там сидят, у нас по скайпу будет тоже связь с бывшими заключенными и их родственниками. И вчера я призывал сюда прийти бывших заключенных, мы нашли двоих в Москве, и они испугались сюда прийти. Один обещал прийти, не пришел. А второго я уговорил дать показания, это происходило вчера в офисе Движения «За права человека», и пресс-конференцию я начну с его показаний. Я сейчас достаточно быстро зачитаю его опрос.

Вообще есть два документа. Один — пресс-релиз, где показания этого человека коротко приведены, но он дал и более полные показания. И я должен сказать, что из его показаний, так, как я его спрашивал, возникает полная картина о том, что такое ИК-7 города Сегежа Карельской колонии. А потом мы уже перейдем к выступлениям родственников, которые здесь сидят рядом со мной.

Еще я хочу сказать, что по результатам всех этих документов, которые мы собрали и собираем, мы обратимся в следственные органы и прокуратуру с требованием возбудить уголовное дело по полной проверке того, что происходит в колонии ИК-7 и других карельских колониях. Потому что там ситуация не намного лучше, насколько мы догадываемся, но мы сосредоточились именно на ИК-7 в данный момент. И еще я хочу сказать, что сегодня уже было объявлено одним из руководителей ФСИНа, он озвучил, что проверка проведена Федеральной службой исполнения наказаний, я вам сейчас несколько фраз приведу, чтобы было понятно, в какой контекст мы сейчас попадаем.

Вот, замглавы ФСИНа: «О проверке утверждения граждан о пытках в карельских колониях». «Заявление осужденного гражданского активиста Ильдара Дадина о применении к нему пыток со стороны персонала сегежской колонии в ходе служебной проверки подтверждения не нашли» — сообщил заместитель директора ФСИН Валерий Максименко. Дальше я пропускаю, не хочу тратить время. Дальше Валерий Максименко: «В служебной проверке также не выявлено (это очень важно) фактов незаконного применения физической силы и к другим осужденным». Вот сегодня мы опровергаем эти слова замдиректора ФСИН, ну в тех показаниях, которые мы имеем.

Зачитываю документ:

 «27 ноября 2016 года, в офисе Движения «За права человека», протокол опроса бывшего заключенного, который назвался Беком, отбывшего 5 лет заключения в ИК-7 Сегежа. Проводил опрос: Исполнительный директор ООД «За права человека» Л.А. Пономарев. По просьбе бывшего заключенного, время нахождения там и его настоящее имя скрыты.

 — Бек, расскажите, что происходит, когда осужденного впервые привозят в ИК-7.

 — Когда я и еще два десятка осужденных выходили из автозака, нас встречали приветствием «Выходите, животные». Там эта фраза в порядке вещей. Когда вышли, нас сначала завели в одну комнату для проверки, где зафиксировали имена и другие данные. Из 20 человек отобрали 6-7 человек, включая меня и повели в ШИЗО.

Он объяснял, что отбор происходит либо по списку, который заранее получили, либо по реакции на вопросы, которые смотрят на человека, представляет ли он в будущем какую-то опасность.

Когда их вели в ШИЗО, как он говорит, там есть места, где приглушенный свет, темно, камер нет. В этих местах уже ждут сотрудники ИК. Без каких-либо разговоров просто начинают избивать. Это не спецназ, не ОМОН, обычные сотрудники ИК.

 — Можете назвать их имена?

 — Да. Там есть наиболее рьяных 2-3 человека. Здоровые, крепкие. Они исполняют любой приказ начальника ИК. Их фамилии такие-то.

(Мы в данном документы их фамилии не публикуем, но нам они известны).

 — От них сильно пахло алкоголем. У сотрудников ИК эта тема очень популярна, в ночные смены все время выходят выпившими.

 Потом нас отвели в душ, заставили помыться под холодной водой. Горячую воду там включают только во время проверок. Посадили в ШИЗО на 15 суток.

 — В ШИЗО были избиения?

 — Ежедневно (вот на это обратите внимание) проводились две проверки, первая – в 6 часов утра, вторая – в 17. Всегда по одному и тому же сценарию. Они туда заходят, проверять нечего – комнатка маленькая 2х2 метра, одиночка. Пока они проверяют, ты находишься в коридоре лицом к стене, руки на стене, ноги расставлены очень широко – обычная поза для обыска.

 Затем уводят в короткий коридор, где нет камер, личные видеорегистраторы выключают. Два инспектора (внимание!) берут тебя за ноги, поднимают в воздух и растягивают в разные стороны. У тебя руки на стене по-прежнему. Сзади кто-то поддерживает за спину, чтобы ты не упал. А четвертый инспектор начинает тебя сильно тянуть вниз. Если на свободе не садился на шпагат, это очень больно. Когда боль становится уже невыносимой, тебя бросают на пол и начинают избивать ногами, буквально втаптывать в пол. В голову не бьют – по почкам, по ногам. Длится это все обычно всего лишь 6-7 минут.

 — И так каждый день? (Вопрос).

 — Да, утром и вечером, все 15 суток. Когда избивают, некоторые не выдерживают, начинают кричать. Сотрудники ИК в это время громко включают музыку. При каждом избиении присутствовала медсестра, женщина. Одну зовут так-то, у другой карельская фамилия (мы пропускаем все фамилии). Они смотрели и говорили: «Что ты кричишь?» или «Терпи», «Не притворяйся». Ни в ком из них я не видел ничего человеческого.

 Понимаете, это машина — каждый день.

 — Что происходило после ШИЗО?

 — На пару дней отводят в карантин, чтобы прийти в себя. Проводятся медосмотры, на которых жаловаться бессмысленно, распределяют в зависимости от телосложения — не так важно.

 Да! Тут же спрашивают, вот, для меня это очень важно, я, по-моему, это рассказывал. Во время этой комиссии говорят некоторым людям: ты пойдешь в актив. Это предлагают только русским. Мало кто сопротивляется, но кто-то говорит: не пойду. Тогда его автоматически отправляют снова в ШИЗО.

 Дальше.

 — Что происходит после распределения?

 — Всех раскидывают по баракам. В бараках по 100 человек. Первыми тебя встречают активисты… (Вот как приемка идет в барак): они говорят: «Бегом, животные». Причем уже здесь никого из администрации колонии нет, как вы понимаете, только активисты. Пробегаешь 40 метров до барака, и тебя «принимают» — бьют руками и ногами, бьют сильно. Причем, здесь я это не написал, но у них в руках, как правило, даже не как правило, а всегда, матрас в одной руке, в другой какие-то вещи, которые они несут с собой, это их личные вещи, бегут в барак.

 Я не побежал до барака, шел шагом. Мне тоже кричали: «Бегом, животное». Я отвечал: «Клянусь Аллахом, я не животное». Еще один такой же был, духом не упавший, русский. Саней зовут. К нам активисты сами подошли. Четверо. Стали бить, началась драка.

 То есть, здесь понимаете, уже драка между заключенными.

 Там политика такая: как себя показал, так и будешь жить дальше в бараке.

 Потом пришел завхоз, главный активист, драку прекратил. Отвели нас к нему в каптерку, ну и так далее, побеседовал с нами, в общем, происходило ознакомление с тем местом, где он сидел.

 Потом активисты собираются в этой каптерке и решают, кого можно «трогать», кого нельзя, кто может «вскрыться», а кто может и прирезать.

 — Как протекает жизнь в бараке, какие были отношения с активистами?

 — Одно общее правило. Все зависит от того, выполняешь ты приказы активистов или нет.

 Через два дня после заезда в барак у меня снова произошла драка. Во время обеда в столовой трое активистов стали избивать одного узбека. Я влез в драку, заступился. Сразу прибежали 6 инспекторов, избили нас не очень сильно. А потом отвели в маленькую комнату без камер. Вот там избили очень сильно. Перед тем как я потерял сознание, помню голову этого узбека, которая была вся в крови. Здесь уже не беспокоились о том, куда бить. Били и в лицо, и по голове.

 Через какое-то время нас снова отвели в ШИЗО, заставили раздеться до трусов. (И здесь внимание!) Выгнали на улицу на 15-градусный мороз, где они были в трусах и тапочках, где продержали 3 часа. После этого – снова 15 суток в ШИЗО. Мне это стоило (вот эти две посадки в ШИЗО) мне стоили 15 килограммов, там кормят-то очень скудно, как было сказано. Он потерял (он такой щуплый парень) — с 68 до 53 килограмм.

 После вторых 15 суток в ШИЗО меня перевели в другой барак, в девятый. Здесь все было жестче: и завхоз, и активисты. Их тут очень много – 60 человек активистов из 140. (Всего, значит, зеков 140 и 60 активистов). О каждом твоем шаге докладывают. Это тот самый отряд, в котором содержался Михаил Ходорковский.

 С самого начала отношения не сложились с завхозом. В наказание меня хотели заставить убирать туалет. Есть такая процедура: в большие 100-литровые бочки крошится несколько кусков хозяйственного мыла, затем вся эта пена взбивается и выливается на пол в туалете, размазывается шваброй по стенам и потолку. Все это заставляют убирать в зимней шапке и фуфайке, чтобы человек потел, мучился. Если плохо убирает, продолжает дальше.

 Я отказался. Мне сказали, чтобы хорошо подумал. Завхоз сказал, что доложит обо мне администрации, и меня посадят в ШИЗО. Я сказал ему, чтобы он хорошенько подумал. Ведь найти его на свободе будет не очень трудно, а в 2016 году я выйду точно. Он доложил обо мне оперативнику.

 Оперативник вызвал меня к себе в кабинет. Для начала избил. Никак отвечать ему было уже нельзя.

 (Вот видите, вот такой парень, до этого он отвечал, но здесь он понимал, что отвечать оперативнику нельзя, иначе прибавят срок). Просто стоишь, пока тебя избивают. Затем он начал меня запугивать, сказал, что они меня все равно сломают, описывал, как они уже это делали. Такие случаи были на самом деле, мне рассказывали. Бывало, ночью активисты обливали кого-то мочой, подкидывали лезвия и много всего другого. Запросто могут перевести тебя в СУС и так далее.

 Я на все это отвечал, что не буду ничего подобного над собой терпеть, говорил: «Если вы меня подставите, даю слово, я повешусь. Недавно из моей колонии освободился мой земляк. Я через него передал родственникам, что, если со мной что-то случится, пусть знают, как все было на самом деле». В итоге перевели меня в 7 барак».

В общем-то, всего сидел шесть раз в ШИЗО, был еще несколько раз скандал, активистам отвечал. Сейчас он, слава Богу, на свободе. Но побоялся прийти и рассказать об этом всем лично. Еще раз напоминаю, что вот эти показания и другие показания, которые здесь дадут, мы направим в следственные органы и в прокуратуру.

Первой выступит мама Габзаева, Хазбулата, Гайрбекова Жанета Рашидовна, пожалуйста.

Гайрбекова: Добрый день! Вы, наверно, не представляете, каково это слышать матери, у которой там находится ребенок. Верный, заботливый, который был с детства послушным. И все это мой сын тоже там прошел… Он туда прибыл на костылях, больной, прям из больницы. Мы только недавно узнали, что его сразу поместили в ШИЗО, по надуманным причинам, я не знаю… все слышно, видно, как они отбирают и помещают туда. И, вот, он говорил, что его били молотком, били до потери сознания. Вы представляете, человек ростом метр девяносто, кости да кожа, куда его бить?.. И они там так его избивают, подвешивают за ноги, бьют по ступням, засовывают в унитаз, заливают холодной водой.

В Карелии я была в конце августа, 25-го. Вроде бы лето, а там холодно. Я в гостинице мерзла. Вы слышите, что там происходит зимой, в мороз. Но как, как с этим жить, я не знаю… Я даже не уверена… Моему сыну… Он там сидит полгода всего. Ему осталось полтора года. Я даже не знаю, он оттуда выйдет живой или нет. Помогите…

Мой сын никогда не соврет. Он набожный. Он мусульманин. Его можно убить, но заставить соврать нельзя. И все, что я слышала, все, что он рассказывал… Помогите… Сделайте что-нибудь. Если мы живем в правовом государстве, нельзя издеваться так над людьми. Из-за того, что он попал за эту стену. Там такая жизнь. Там нет ни закона, там вот такое обращение. Ну, представьте, невозможно к животному так обращаться. Как можно? Как можно?..

Пономарёв: Сейчас будет говорить брат, Хаджимурат Султанович.

Габзаев: К сказанному я чуть дополню, а именно фактами дополню. В мае, когда поступил мой брат в данное учреждение, его по надуманным причинам поместили в ШИЗО. Он там подвергался избиениям и пыткам. После, уже в сентябре 2016 года якобы за некорректное обращение и нецензурную брань, его опять выдворили в ШИЗО, а фактически за отказ употребления в пищу свинины. Мой брат очень набожный человек, и ислам запрещает употреблять и мертвечину, и свинину.

Непосредственно после этого его выдворили в ЩИЗО, там избивали, растягивали, били по пяткам, били по голове, у него потерян на правое ухо слух от избиения. Потом его выпустили. Спустя 5 дней, ему в столовой обложенное свининой, свиным салом принесли блюдо. И сотрудник (сейчас я фамилии здесь называть не буду, но я их отразил в заявлениях, жалобах) приказал съесть. Он в очередной раз отказался.

За это его выдворили опять в ШИЗО 07 октября. 26 октября тоже, находясь в ШИЗО, его вывели из камеры, подняли за ноги, несколько раз ударили деревянным молотком по пяткам. До сих пор мой брат сидит в ШИЗО. Мы пока не знаем, как он себя чувствует. Мы неделю назад отправили к нему адвоката, со слов адвоката он находится в крайне плачевном физическом состоянии. Тамошнюю еду он не ест, а в ШИЗО свою еду туда запрещают занести. Вот, вкратце.

Гайрбекова: Еще я дополню. Я неоднократно обращалась к начальнику ИК-7 Коссиеву, чтобы он моего сына отправил в больницу. Что он должен продолжить лечение. Они мне ответили, что они как раз отправили письмо и ждут ответа. Но, вместо того, чтобы направить его в санчасть и больницу, они посадили его в карцер, в ШИЗО, как его… И он два месяца там находится, уже третий месяц.

Пономарев: Сейчас будет выступать Гелисханова Лариса, она мама Зелимхана, который сидит в ИК-7.

Гелисханова: Я, когда прочитала заявление Дадина, вот он как бы слово в слово повторял то, что мой сын рассказывал мне. В течение года (он поступил туда в 2012 году) находился в ШИЗО безвылазно, то есть нарушение. Адвокаты, которые находятся в городе Сегежа, это Пулькина и Серов, ходили туда ежедневно. И ежедневно мне докладывали, что у моего сына все хорошо. В итоге, когда ему уже назначили срок в крытой тюрьме в Верхнеуральске, я узнала обо всем. Для того, чтобы вырваться из колонии общего режима человеку, который впервые нарушил какое-то законодательство, для того, чтобы вырваться, они готовы и идут как бы на сговор с руководством, чтобы попасть в крытую тюрьму. То есть, самое большое наказание. Самое серьезное большое наказание для них, это, получается, для них облегчение от этой колонии.

Они, как было сказано, не смотрят на тех, кто им опасен для нарушения порядка, им неважно нарушение порядка. Им важно сломить человека. Самую большую опасность для них представляют люди, которые имеют свое собственное «я», и не готовы им поступиться. И которые готовы защитить слабого. Вот эти люди для них являются крайне опасными. Потому что они могут вести беседу, собрать возле себя людей, которые также готовы бороться за свои права. Вот такие люди, как мой сын, они оказались для них самыми опасными.

То, что здесь описывается, это как-то мягко все описывается. На самом деле там жесточайшие пытки. Жесточайшие. У него были разрывы всех связок. Когда он поступил в Верхнеуральск, в эту крытую тюрьму, у него сразу был эпилептический припадок. То есть, эти припадки, вероятно, были и до этого, в этой колонии. Которые не отражают медики. То есть, то, что заявил Дадин, и как-то у многих какие-то сомнения вызвали, у меня сомнений не вызывает никаких! Потому что, когда человека бьют дважды в день по голове, у него может случиться эпилептический припадок, которых ранее не наблюдалось. Когда здоровый, спортивный человек попал туда, и после этого он выходит с огромной потерей веса…

И, как я выяснила, эпилептические припадки? Это случилось уже в тюрьме, потому что у меня оперативник спросил, болеет ли он какими-то психическими заболеваниями? И, когда вот там я уже выяснила, он дважды находился в психиатрической клинике, будучи в крытой тюрьме. Но, каких бы там ни было нарушений в этой тюрьме, там не было издевательств. Там были нарушения по поводу того, что мы не могли доставить посылки с книгами, и так далее… Там было много каких-то моментов и нарушений, но там не было издевательств над человеком. И вернувшись опять туда, они его сразу встретили, и сразу в одиночную камеру. Опять пытали, опять издевались.

До этого я еще хочу вам сказать, когда он был первый год, он дважды совершал суицид. Почему? Потому что там находится камера, в которой видео не установлено, и они его помещают и говорят: сегодня тебя изнасилуют. Чудом его дважды удалось спасти. Он ожидал уже изнасилования. Поэтому он, человек, который как бы верующий, и знает, что наложение на себя рук – это является большим грехом, он накладывает на себя руки. То есть, как мне Коссиев заявил, у него склонность к суициду. Понимаете? Человек, который жил в благополучной семье, занимался спортом и учился в высшем учебном заведении, у него склонность появилась к суициду.

Они вот к этому сводят. К склонности. Они унижают. И здесь искать следы побоев… Вы знаете, эти побои не столь опасны для человека, как те унижения, которые моральные. Они морально хотят человека унизить, и почувствовать себя, я не знаю кем. Я сравниваю вот это положение с Кущевкой. Вы знаете, вот Кущевка, мне кажется, – это малая доля того, что творится в этой Сегеже. Настолько там все коррумпировано и связано между собой.

Этот же прокурор, который приходит. Он приходит, он видит следы порезов, люди себя режут, убивают, — он ничего не видит. На сегодняшний день там находятся Шургая Коба Шалвович. Спрятали его где-то в медблоке. Переломаны ребра, синяки. Его будут держать, пока это все видно. Они его не покажут. Я отправила адвоката сегежского. И отправляю ко многим, оплачиваю этого адвоката, чтобы они обращались, многим, кто хочет заявить об этом. Но я думаю, что следственные действия в отношении этого человека не будут проведены, пока у него все не заживет. Или уже начнется какое-то давление со стороны администрации, для того, чтобы этот человек на каких-то льготных для себя условиях отказался.

То же самое они моему сыну предложили. Мы тебя не будем трогать, забери все заявления, пусть твоя мама прекратит обращаться в Генеральную прокуратуру в Москве.

Но, тем не менее, когда я приехала в апреле и навестила сына, и сказала, что они не должны тебя посметь трогать, потому что есть заявление в Генеральную прокуратуру и они уже должны совсем ничего не бояться, раз заявление в Генеральную прокуратуру ничего не значит.

Вы знаете, после моего ухода пришли и избили больше, чем когда-либо! И сказали: ни заявление ничего не значит, ни твоя мама ничего не значит, и если хоть кто-то или что-то еще будет делать, тебе будет еще хуже!

То есть они не боятся, никакой реакции. Ни с Генеральной Прокуратуры, ни откуда. Насколько это должно быть вообще налажено у них! А налажено еще как! Там вот первый заместитель Тереха [начальник Управления федеральной службы исполнения наказания по РК], Федотов. В 2012 году он был начальником колонии ИК-7.

Когда я к нему приехала и с ним поговорила, вы знаете, создалось впечатление, что он очень порядочный человек. Мне сын не жаловался, не говорил. Он единственное мне сказал, что ему не дают бриться, ему не дают следить за собой. И я сказала этому Федотову, что, вы знаете, вот такая у вас ситуация, надо бы все-таки давать то, что положено. Мы же не просим, что не положено.

Насколько меня этот человек успокоил, и сказал, что все будет нормально. В итоге: приходят. Ты еще смеешь жаловаться? Избили в большей степени, чем когда-либо, и поместили на месяц в ШИЗО. Вот, получается, тот, кто первый зам УФСИН Карелии, Тереха. Он на сегодняшний день первый зам. У него оперативником работал нынешний начальник ИК-7 Коссиев.

То есть, это получается, что практика идет давно. И идет не только в этом ИК-7, но идет по всей Карелии. И для них вообще никто не указ. Вот, куда нам обращаться?

На сегодняшний день мы обращаемся к общественности в надежде на то, что общественность сможет сдвинуть это хотя бы с мертвой точки. Потому что так же, как в этой Кущевке, на сегодняшний день, пока не придут следственный органы из Москвы, я думаю, вряд ли там что-то изменится. Потому что сегодня следственные эксперименты ведут эти сегежские, у них все там завязано. Я вам заявляю с полной ответственностью, там коррупция. Организованная преступная группировка в государственных масштабах. И как вы думаете, эти люди, которых там пытали, они готовы будут быть законопослушными гражданами, уважать власти и растить детей, которые тоже бы уважали власть и общество, которое не защитило их, не заступилось?

Поэтому на сегодняшний день я возлагаю большие надежды на то, что благодаря тому, что правозащитник Дадин попал туда, резонанс возник. Я вас очень прошу как независимых журналистов не оставлять эту тему. И правильно Дадин сказал, что он не готов получить льготы для себя, оставив там все в том положении, в каком там находится. Я в этом вижу, что он настоящий правозащитник, который в самом деле готов ценой собственного здоровья постоять за права человека. Спасибо за внимание.

Пономарёв: Сейчас выступит Сайдулаева Кемета, жена Мамаева.

Сайдулаева: Мамаев Анзор изначально сидел в ИК-2 города Челябинске, где произошло убийств. Сотрудниками этого ИК был избит и повешен наш земляк Исраилов Султан. Это было в прошлом году, перед Новым годом. Естественно, они все это, экспертизу, всё там сделали, что как бы он сам себя повесил, хотя на нем были очень страшные побои, наверное, все это видели. В этом же ИК-2 такая же система – никто не посмел сказать ни слова. Когда приехала туда правозащитница, Приходкина Валерия Юрьевна, из Челябинска, Анзор Мамаев дал себя заснять на видео и дал показания. Сказал, что это не суицид, у нас вера не позволяет, чтобы вот так вот на себя поднять руку, у нас произошло убийство, прошу вас разобраться.

И вот на тот момент, на второй день, он мне звонит – у них там были телефоны, естественно, наверное, как-то прятали – он звонит и говорит: вот такие показания я дал, что-то со мной будет, или вывезут, или что-то сделают, знай, что что-то произойдет. Ну и, естественно, день прошел, два прошло, его нет. Сказал, что начальник его к себе вызвал и сказал: «Что, тебе больше всех надо? Ты зачем лезешь? Повесился и повесился, это не твое дело». А я, говорит, ему сказал: «Ну, раз он не повесился, вы докажите обратное». И, говорит, сразу на второй день его вывезли.

В отместку, что он этой журналистке так все преподнес, его вывезли в Челябинскую область, город Златоуст, два месяца мы не знали, где он находится. Меня они не оповестили, ни писем, ни звонков не было родственникам, что его вывезли, мы не знали. Я обратилась у нас в Грозном в [центр] по правам человека, к Хеде Саратовой, мы тоже вот так собрали конференцию там, собрались правозащитники все вроде, дружно решили, что будем… И с Приходкиной связались. Мы не знали, где он. Потом все-таки Приходкина Валерия Юрьевна, так как она находилась в Челябинске, нашла его, что он находится в Златоусте. И его поместили также в [штрафной] изолятор, он почти два месяца просидел там, пока не началось расследование, пока из Москвы не приехали следователи, вот следователи приехали, и они тогда сказали: «Где Мамаев Анзор, который давал показания?» Вот на тот момент они привезли его снова в Челябинск, там тогда допросили, и сразу они, естественно, в отместку вывезли его в Карелию.

Я об этом не знала. В один вечер мне звонит девушка и говорит: так, мол, и так, мой брат едет по этапу, твоего Анзора везут вместе с ним в Карелию. Завтра вечером они будут находиться в Екатеринбурге. Я сразу позвонила Валерии Юрьевне, я говорю: такая теперь, получается, история, что его вывозят в Карелию. И она мне передала, что его везут на ломку, там по дороге ему сказали, что тебя везут на ломку за то, что ты дал такие показания.

В Екатеринбурге, естественно, тоже он не шел на этап, он был на голодовке, просил прокурора, ему не дали. Его хотели вынести, он сопротивлялся. Его укололи каким-то уколом, отключили. Он говорит, все слышал, соображал, но говорить не мог. Под ручки его на этап повели. На этапе конвойные сказали: «Мы не примем, что с ним?» Им сказали, что он всю ночь пил таблетки какие-то, что он не в состоянии идти, мы его привели. Вот так его этапировали.

По дороге он перерезал вены, рассчитывая на то, что его где-нибудь в городе высадят, что вывезут в больницу. Чтобы не попасть в эту Карелию, он что только не предпринял. У него был лезвия кусок, который он вез во рту, чтобы перерезать потом эти вены себе, чтобы его вывезли оттуда, чтобы не довезли в Карелию. Когда он уже потом по дороге перерезал эти вены себе, они никакой помощи не оказали, простыни порвали, перевязали ему эти руки, в таком состоянии вывезли его, дальше отвезли. И девушка та снова позвонила, сказала, что ее брат по дороге в Кирове вышел, его сняли, а Анзора повезли в Петрозаводск. Она мне сказала: там есть адвокат, я вам дам номер, позвоните, он узнает, раз он в таком состоянии, перерезал вены. Я переживала, я позвонила адвокату, она говорит, его в Петрозаводске нет, он находится в Сегеже.

Через неделю адвокат посетил его, он мне сказал: «Он в очень плохом состоянии, он весь избитый, он много потерял крови, он если там две-три недели протянет, это хорошо. Надо что-то делать». Он, естественно, в письменном виде снял, зафиксировал у него все, что в каком состоянии находится, и вот уже после этого, наверное, он сидел где-то месяц, полтора, два, я не знаю точно, не могу сказать – он позвонил и сказал, что «Мне надо тебя видеть». Ему разрешили позвонить. «Привези мне девочку, мне надо видеть тебя, это очень срочно. Если ты не сможешь приехать, мы, наверное, больше не увидимся». И каждый раз – он мне вот… в неделю раз разрешали звонить, он мне каждый раз говорил, он настаивал. «Приезжай хоть как, хоть каким путем, мне надо тебя видеть».

Я знала, что что-то там происходит не то. В сентябре мы с девочкой поехали к нему. Первый раз когда поехали, нас с Москвы вернули, сказали, что его поместили в изолятор. Уже с Москвы мы вернулись. Второй раз приехали – увидели его, дали свидание, и вот он там мне весь этот кошмар, вот что он (показывает на Льва Пономарёва) сейчас зачитывал, что происходило в том числе и с этим заключенным, то же самое он мне рассказал.

Его били очень страшно, две недели подряд, он говорит, «на ужин, на завтрак, на обед», у них это в порядке вещей. У них есть такая дубинка там, она обшита такой какой-то тканью, она тяжелая – по голове ею били постоянно, он говорит: «У меня даже ощущение, когда я вот так поднимаю брови, что какие-то гематомы в голове, потому что у меня постоянно головные боли».

И вот эти растяжки… Избивали просто… Этот человек очень много видел, и в разных тюрьмах сидел, и в разных зонах. Он мне сказал: «Я много сидел, я был во многих тюрьмах, но что происходит здесь – я, говорит, в жизни бы не ожидал, что в России есть вот такая зона, в которой такие издевательства. Я, говорит, уже взрослый, мне уже за 50». Когда его начали бить, он этим оперативникам сказал: «Я знаю, что вы меня привезли, чтобы здесь добить. Давайте заканчивайте сразу, и не надо меня мучить». Они сказали: «Мы тебя не будем убивать, мы тебя доведем до того, что ты сам себя убьешь». Вот эти слова ему они повторяли.

И что хочу сказать, — все, что вот, благодаря, конечно, и к сожалению, что с Дадиным такое получилось… Я также обращалась, когда это только случилось, когда из Челябинска его вывезли, к Осечкину, обращалась к нему, он мне говорил, подсказывал, куда обращаться, так как я всеми этими информациями не владела, интернетами, я не знала. К нашим обращалась в городе, тоже как бы все осталось на месте, понимаете… Вот благодаря Дадину – и к сожалению, что с ним это произошло – вот это я прочитала в интернете, и вот тогда обратно уже я подключилась к правозащитникам, и вот когда посетила его уже Москалькова… Как они могут не бояться, смотрите, вот сама [уполномоченный] по правам человека, она приехала, посетила Мамаева Анзора, видела, он ей в письменном виде всё отдал, и вот Зелимхан тоже, все.

После – она только уехала – на вторую ночь – они не разрешали никому звонить, а он мне звонит и говорит: «Не обращайся больше никуда, у меня все хорошо». Я говорю: «Я знаю, что ты это говоришь не от себя. Такого быть не может. Ты вчера только, позавчера все рассказывал Москальковой, и сейчас ты мне говоришь – никуда не обращайся?» Он мне говорит: «Говори по-русски, потому что не разрешают говорить»… и он мне между слов говорит: «Меня слушают двадцать ушей здесь», дал понять, что он не один. Ну, на нашем, естественно. И вот после ее посещения, после вот этого звонка, на третий день его вывезли сразу с этой колонии, перевезли в ИК-1, где его, как может сейчас подтвердить Кутузова, адвокат, она ездила к нему… она может вам подтвердить, расскажет ситуацию, в каком состоянии она его нашла после посещения [уполномоченной] по правам человека Москальковой. Вот что можно сказать, что они ничего не боятся, делают то, что хотят, если после ее посещения его избили. Если можно, пусть вот… (показывает на адвоката в зале).

Пономарёв: Давайте, да, да.

Анна Кутузова: Меня зовут Кутузова Анна, я председатель коллегии адвокатов. Дело в том, что на протяжении длительного времени мы сотрудничаем в рамках проекта «Адвокаты против пыток» с Владимиром Осечкиным, основателем социальной сети «Гулагу.нет» для заключенных. Непосредственно в рамках этого проекта мы выезжаем, помогаем мамам, братьям, сестрам, родственникам заключенных не только советом, но и активными действиями. Вот на основании обращений, которые поступили в том числе Владимиру Осечкину, совместно с Комитетом за гражданские права, был осуществлен выезд 17-18 ноября мной как адвокатом и координатором проекта «Гулагу.нет» Антоном Дроздовым, в ИК-7. Ездили мы непосредственно по обращениям Ларисы Зелимхановой, и Кеметы, жены Анзора Мамаева. По приезду туда, безусловно, мы ожидали, что наличие мандата позволит правозащитникам зайти внутрь этой цитадели. Но администрация, хотя было направлено уведомление начальнику ФСИН Карелии и начальнику колонии от Андрея Бабушкина, не пропустила правозащитников, и мне, по сути, пришлось работать внутри колонии одной. То есть, доступа никакого нет. Если есть статус, то как-то можно зайти и пообщаться со своим подзащитным. В данном случае внешне ни один луч света туда не попадет, это я вам официально говорю.

По приезду первым был опрошен Зелимхан, потому что Анзора Мамаева мы не смогли найти. Пришлось его искать, простите, практически с использованием всех возможных слухов – куда могли, как отправить, то есть Мамаева от нас прятали. Зелимхан полностью подтвердил все озвученные родственниками и в обращении бывшего заключенного слова. То есть пытки, молоток деревянный, растяжка – излюбленная пытка местных фсиновцев. Помещения также описал – у меня всё это запротоколировано протоколом опроса, я его и родственникам предоставила, и непосредственно в Следственный комитет обратилась, тут же на месте, и к прокурору по данному факту. Эти пытки есть. Почему? … Сейчас к Мамаеву Анзору вернусь, да.

Пономарёв: Да, вот расскажите. В ИК-1 вы его уже видели, да?

Кутузова: Да. Важный момент: в мандате было указано два заключенных. Это Гелисханов Зелимхан и Анзор Мамаев. Замначальника колонии, который непосредственно меня проводил в комнату для краткосрочных свиданий, сказал: «А Мамаева у нас нет», и на мой вопрос: «Это мой клиент, где мой подзащитный находится?» — мне было сказано «Пишите запрос, тридцать суток, я вам отвечу». Но впоследствии мы пообщались с прокурором вечером, с Кравченко, после моего посещения Зелимхана, и прокурор во фривольной беседе сказал, что Мамаев в ИК-1. И мы незамедлительно на следующий день взяли такси и поехали на ИК-1 искать Анзора. Конечно, все были поражены, откуда мы могли узнать, где он находится.

Около трех часов меня держали просто в комнате передач, не допускали к Анзору. Водитель и правозащитник Дроздов слышали смех с сарказмом и слова сотрудников: «Ну что, мы будем допускать эту адвокатессу или не будем? Или пусть пишет заявление, у нас его тут нет?» Но в итоге пришлось пообщаться с врио начальника и удалось зайти к Анзору. Проводили мы с ним краткосрочное свидание внутри уже колонии, в помещениях камерного типа – там они расположены в ряд, то есть два этажа, помещение камерного типа, которое предназначено для лечения больных, то есть там стояла кушетка и непосредственно изолированное решеткой железной маленькое помещение, где Анзор пребывал.

Меня предупредили, что лучше участвовать при встрече оперативнику, потому что Анзор очень агрессивный. Но вы не представляете, в каком состоянии я увидела его. Мне было холодно сидеть в пальто зимнем, у него роба, и нательное белье – футболка, майка, я не знаю, как сказать – оно отсутствовало. То есть при мне Анзор сидел и трусился от холода. Я стала опрашивать, почему его привезли в ИК-1, в связи с чем, всю ситуацию, которую жена – Кемета – озвучила. Все это подтверждается. Его хотели просто убрать подальше, чтобы правозащитники, если они соберутся в очередной раз приехать, его не нашли. Анзор также пояснил, что по прибытию из ИК-7 в ИК-1 ему сказали, что здесь жизнь сладкой не будет. И в этот же день растяжка, пытка в форме растяжки была произведена – я попросила его показать мне следы. Я понимаю, в силу корректности (он мужчина в возрасте), говорю, если вы не стесняетесь, пожалуйста, покажите. Он снял с правой ноги обувь, и я там увидела синяк. Синяк уже по давности шести-семи дней, потому что он уже менял цвет с желтого в коричневый.

Тут же Анзор сообщил, что он уже три дня на голодовке находится. То есть я его опрашивала 17 ноября. С 15 числа, с утра, он не принимал пищу. Эти факты все были зафиксированы протоколом адвокатского опроса, и незамедлительно после выхода от Анзора я отправилась к врио начальника ИК-1. Конечно, впечатление он произвел очень хорошее, что мы вместе делаем общество гражданское, на любые ваши доводы мы будем реагировать, то есть так было все красиво сказано… Но я тут же зафиксировала факт побоев, направила заявление в Следственный комитет, и непосредственно начальнику всю эту информацию письменно изложила – все документы есть, все талоны…

(Комментарии по скайпу).

Бывший заключенный ИК-7: Я сидел в Сегеже.

Пономарёв: Когда вышли, когда это было?

Бывший заключенный ИК-7: В пятнадцатом году.

Пономарёв: Нас интересуют насилие и пытки, которым там подвергаются – по многим сообщениям – заключенные.

Бывший заключенный ИК-7: В трусах выгоняли на холод, выкидывали часа на полтора. Я приехал в Сегежу… и меня каждое утро избивали, утром, вечером, растягивали, пятки отбивали… Пятки отбивали, ногами били…

Гелисханова: Там не подписано, но конечно, этот Коссиев, начальник колонии, он участвует непосредственно, по его команде все делается. Я вам скажу больше: почему Коссиев не присутствовал, когда приезжали правозащитники? Я беседовала с этим человеком, я вам могу сказать, что он психически вообще неуравновешенный человек, поэтому его на этот период спрятали. Поэтому Федотов, про которого я говорю, что впечатление создает очень хорошего и вежливого человека, он бегал, первый зам УФСИН Карелии. А Коссиев, я вас уверяю, его легко можно было спровоцировать, и чтобы он мог показать себя. Я сразу поняла, почему в этот момент сразу уходит Коссиев. То есть при прессе, при правозащитниках все бы явно увидели бы, что этот человек вообще психически неуравновешенный. Он привык командовать, то есть вот тем людям, которые приходят, родители или кто-то, он привык так, что вот плюхнулся на колени у дверей и дополз до него целовать ему ручки. Вот у него такое. Если ты что-то для себя значишь, то он вообще, он даже на меня пытался давить, он не слушал, но пытался давить. И когда уже он понял, что со мной это не получится, он сразу…

Эти люди такие вот садисты. Это я читала в психиатрии, что именно садисты себя так ведут, они начинают с таким нахрапом на человека, а когда он видит у человека спокойную реакцию, то сразу утихомиривается и становится такой ягнёночек, можно сказать. Но это недолго, то есть его настроение меняется. Этого человека вообще нужно проверить психиатрии. Проверить этого человека. И вообще, можно ли доверять этому человеку следить за стольким количеством людей и, можно сказать, превращать этих людей в быдло, которые там находятся.

Бывший заключенный ИК-7 Тимур: Меня зовут Тимур Валерьевич, я освободился в 2011 году, летом.

Пономарёв: Сталкивались ли вы в колонии ИК-7 с оскорблениями, с насилием пытками?

Бывший заключенный ИК-7 Тимур: Естественно, сталкивался, и неоднократно. Там вся колония пропитана этим. Начиная от ШИЗО заканчивая бараком. У вас связь немножко запаздывает, подождите, не перебивайте, я вас прекрасно слышу.

Пытки начинаются с момента, когда вы туда попадаете, как только открывается дверь, начинаются сразу. Оскорбления словесные… тычки, щипки какие-то, подзатыльники. Избивают систематически, систематически. Мои показания вы можете прочитать в «ОВД-инфо».

Зотова: Кто избивает?

Бывший заключенный ИК-7 Тимур: Да все, господи, боже мой! Все активисты… Они несут службу… И они по кругу идут… Всех по кругу запугивают… Все, кто в службе исполнения наказаний, все абсолютно пытают людей, абсолютно все.

Пономарёв: Мы возьмём Ваши показания в “ОВД-инфо”, мы намерены обратиться в следственные органы, в федеральные следственные органы, в Федеральную прокуратуру. И там будут использованы Ваши показания, которые были озвучены на ОВД и то, что сегодня Вы озвучили. Спасибо!

Бывший заключенный ИК-7 Замбек: Здравствуйте!

Зотова: Мы сейчас на пресс-конференции. Скажите, пожалуйста, Вы были в ИК-7. В каком году Вы освободились?

Бывший заключенный ИК-7 Замбек: В 2016-м году в июне, 28-го июня.

Зотова: Хорошо. Скажите, пожалуйста, то, что происходит в колонии ИК-7, происходило там, когда Вы там находились?

Бывший заключенный ИК-7 Замбек:  Ну, что там. Что именно происходило? В апреля 2014-го года меня сразу закрыли в изолятор. Что там было. Проверка. И каждая проверка, пересменка идёт, и каждого на камеру снимают, доклад делают… Потом камеры отключают, кто-то с камерами уходит. Возле стенки становятся. Начинают тебя растягивать. Один сюда тянет, другой сюда (показывает руками в разные стороны). Кто-то по почкам бьёт, кто-то по голове. Ну, как попало там бьют, человек десять. Там медсестра за спиной стоит, видит, наблюдает за всеми. И всё. Они бьют, чем попало. Кто ногами бьёт, кто руками, какой-то деревянной кувалдой, берут её, в мешок засовывают. И всё, как бы, оставили его там. Наступают, бывает, ботинками во все места.

Зотова: То есть, когда ты уже упал, они продолжают бить?

Бывший заключенный ИК-7 Замбек: Ну, ты как бы не стоишь уже. Там интересная система такая. Чтобы ты не упал и ноги не сломал там, каждая твоя нога стоит между его ног. Но когда ты падаешь, чтобы ты ноги как бы не стянул, чтобы не сломал, такого не получится. Ты, как бы, не просто не падаешь, но и не стоишь. Когда ты падаешь, делают специально, чтобы ты упал и ноги не сломал. На лицо наступают, что-то ещё делают. Ноги ты не видишь, когда тебя бьют…

Зотова: Где они бьют, там есть видеокамеры?

Бывший заключенный ИК-7 Замбек: Не-не-не, где идешь, там коридор такой есть, где нет ни камер, ничего там нет. Вот там это всё происходит. Потом ты ни встать не можешь, ты не можешь ходить после растягиваний. Они тебя уже закидывают.

Зотова: То есть, на видеозаписи должны быть моменты, как избитого человека, после избиения ведут в клетку и он не может сам идти?

Бывший заключенный ИК-7 Замбек: Ну, кто-то не может идти, например, кто-то может. Получается, всех раскидали по клеткам там. Кто-то стоит в коридоре, потом уходит. А так, в основном, своим ходом заходишь в камеру, за тобой дверь закрывается. Медсестра стоит, начинает спрашивать, жалобы там какие есть, хотя она там сзади стояла, наблюдала за всем, что есть. Какие жалобы, когда ясно, что всё бесполезно.

Зотова: Остаются ли от такой процедуры следы на теле?

Бывший заключенный ИК-7 Замбек: Ну, они стараются, чтобы не оставались, да. Когда остаются, они заставляют писать объяснительные, что ты упал сам. Или ударился, там, об умывальник, в дверь. Заставляют писать объяснительные, что ты по своей вине.

Зотова: Кроме растяжки, что ещё делают?

Замбек: Кроме растяжки? Кроме растяжки бьют. Бьют, оскорбляют, матерятся там.

Зотова: А если пытаешься пожаловаться кому-нибудь, то что происходит? Есть какие-то возможности пожаловаться на это?

Замбек: Нет, конечно. Какие возможности? Кому тут будешь жаловаться? Охранник, начальник отряда — всё знают. Кому будешь жаловаться? Когда прокурор приходит, тебя вызывают. Говорят, что, если будет спрашивать, скажи, что всё нормально. Не дай бог ты на что-то пожалуешься.

Зотова: Скажите, ещё вопрос, а Вы знаете каким-то образом имена тех людей, которые участвовали в избиении? Называть не надо сейчас.

Замбек: Ну конечно знаю! Что не знать? За исключением некоторых, может быть, там все такие. Может, есть нормальные некоторые.

Кутузова: Вы видите ситуацию. Как из неё выйти? Потому что, действительно, я там была. Луч света не попадёт. Здесь необходим комплексный подход к решению этой задачи. Во-первых, надзирающий прокурор, некий Хропченков, с которым я общалась в личном кабинете в личной беседе. Он настолько сросся с системой ФСИН, что она является его двойником. В том числе факты результатов проверок прокурорских отсутствуют. Я спрашивала и у Зелимхана и Анзора Мамаева, прокурор должен раз в месяц посещать колонию. Была ли после его посещений какая-то реакция? Нет. Реакция одна. И Анзора, и Зелимхана просто помещали в ШИЗО. Там били за то, что люди говорили прокурору о нарушениях. И когда Вы ему задаёте вопросы:  «На протяжении какого периода времени к Вам люди обращаются с жалобами?» — «Всегда обращаются, но потом заявления забирают».

То есть, здесь вопрос надо ставить не только на систему ФСИН, да, а какое-то контрольное воздействие должно быть и наказание. Тут ещё и надзирающего прокурора надо смотреть, соответствует ли он занимаемой должности, и надлежащим ли образом он надзор осуществляет. Со своей стороны, ну, я, по крайней мере, безусловно, вижу халатное отношение. И, я полагаю, в рамках общественного контроля, поднять все материалы проверок за 3 года, предшествующих этой всей ситуации, где люди отказывались от своих показаний, сообщали прокурору. Там надо просто каждого комплексно опрашивать, потому что сегодня, да, мы поднимаем эту тему, правозащитник и адвокат приехали, после отъезда, только не успеет поезд отправиться с Сегежи, все будут побиты. Поэтому здесь надо, на мой взгляд, очень комплексно подходить.

Бывший заключенный ИК-7 по Skype: Я приехал в ИК-7 в 2012-м году. Избивали там. Как и всех. Много парней там сидели,  рассказывали, за что там бьют. Растяжку всегда делали. Растяжка — это три человека или пять держат, ноги растягивают… Мусульман там заставляют свинину кушать. Им же нельзя есть свинину. Не давали пост соблюдать. Утром и вечером избивают.

Валерий Борщев, Московская Хельсинская группа: Мы были у Ильдара в колонии. От СПЧ — Игорь Каляпин и Павел Чиков — и я, член Московской Хельсинской группы, эксперт СПЧ. Вначале нам не давали возможности поговорить с ним наедине. Там были представители УФСИНа, они требовали, чтобы они могли обязательно присутствовать. Но потом мы всё-таки добились, чтобы говорили одни. Разговор был долгий. Мы пять часов с ним разговаривали, с небольшим перерывом. Что осталось? Осталось вот, на основании большого пальца таких два следа красненьких. Это когда его подвешивали на наручниках в коридоре. Я думаю, что то, что он говорил, это правда. Ну, разве что некоторые эмоциональные какие-то акценты. В сущности, я верю ему. Я верю, что то, что он рассказывает, это соответствует действительности. И сама атмосфера в колонии, само поведение сотрудников, которые пытались препятствовать нам проведению расследования, но им это не удалось, говорит о том, что там, конечно, корни очень глубоки. Но, друзья, что я хочу сказать. Мы пришли. Ведь то, что с Дадиным было, это было 12 сентября. Записи с камер хранятся месяц. Конечно же, они обязаны записывать на видеорегистратор, на что мы надеемся. Но видеорегистраторы — это отдельная тема. Мы часто обламывались с тем, что то, что нужно они не записывают, а то, что не нужно, это есть. Но это повод для расследования, почему этого эпизода не записано.

Но вы спросите, почему я попросил слово. Друзья, когда вы слышите о каких-то подобных ситуациях, вы просто сообщите об этом своим друзьям, чтобы они сообщали немедленно, потому что это крайне важно для расследования. Вот в случае с Ильдаром это отсутствие записей, поэтому так и ведут себя эти УФСИН. Но, тем не менее, я полагаю, что там есть основания для серьёзного расследования. Материалы для Следственного комитета, я думаю, там есть. Как вы знаете, наш доклад будет представлен Президенту. Я полагаю, что после этого будет проведена серьёзная проверка. Но это ИК-7 — это, конечно, одна из пыточных зон.